О том, что многим неизвестно

Имперский СтягЯнварь 1918 года выдался необыкновенно снежным и холодным. Холод, кризис экономики, иллюстрированный постоянными и бесконечными очередями около продовольственных лавок, анархия безвластия городского управления, произвола совета солдатских и рабочих депутатов и разбоя выпущенных из тюрем преступников и хулиганов, – все это сдавило и парализовало когда то такую привольную и сытую жизнь столицы юга России, г. Киева.

Город анемично оживал лишь с восходом солнца до сумерек. А по ночам, где то на окраинах бушевали пожары, и их отблески багрянили киевское небо зачастую до рассвета. Слышалась стрельба, беспорядочная, срывная, то одиночные винтовочные выстрелы, а то вдруг чеканная пулеметная строчка. А иногда, глухими, ухающими вздохами по небу прокатывались отзвуки отдаленной артиллерийской канонады. И ползли слухи, что за власть борятся украинцы с большевиками. О «русских» же ничего не говорилось. И, вообще, это слово ни как эпитет, ни как определение национальности борющихся сторон ни к кому не прилагалось.

Великий город, колыбель русской государственности, Киев переживал гнетущие дни хаоса и безвластия.

Вот, в то горестное время, в двадцатых числах января 1918 года, я возвращался с обеда у моего приятеля и шел по Львовской улице. Одет я был в военное, но во избежание самосуда и издевательства большевизанствующих солдатских толп, наводнивших Киев по демобилизации фронтов, знаков офицерских отличий на мне не было. Я достиг уже было Татарской улицы, куда должен был свернуть к самому дому, как вдруг откуда то из переулка передо мною показалась какая то воинская часть, не больше пехотной роты, а за нею 4-х орудийная артиллерийская батарея. Ни погон, ни кокард, ни каких-либо иных отличительных знаков на них не было, чтобы можно было судить о том, кто они – большевики или петлюровцы (украинцы). Колонна вытянулась по Львовской улице и остановилась как раз перед входом в Татарскую, т.е. мою улицу. Я решил ее обойти и только лишь поравнялся с головой батареи, как послышался окрик: «Эй, вы, в военной форме! – Да, да – вы… Подойдите ко мне». – Этот окрик исходил от всадника, находившегося во главе батареи, и относился ко мне. Судя по его выправке, физиономии, материалу и крою шинели – это был офицер. Я не без тревоги подошел.

«Вы офицер? Не отнекивайтесь: вижу, что офицер, да к тому же (он посмотрел на мои петлицы) артиллерийский…»

Невольно взгляну на петлицы, отвечаю: «Да, был таковым».

«В таком случае садитесь на средний унос второго орудия», – коротко бросает он, – и поскорее».*

 «Позвольте, – вскрикиваю я, – «кто вы и по какому праву вы мною распоряжаетесь?»

«Мы украинцы, а распоряжаюсь я по праву сильного. Садитесь без разговоров, если не хотите, чтобы было хуже».

Пришлось покориться. Едва я занял указанное и освобожденное для меня место, как колонна тронулась, и дойдя до Луцких казарм, уже достаточно набитых войсками, расположилась там на постой. Кони были выпряжены и неразомуниченные отведены в конюшню. Все свободные от нарядов (дежурств и караулов и пр.) люди – в том числе и я – размещены по казармам.

Время близилось к 6 часам вечера. Нам раздали ужин, состоящий из куска сала, хлеба и горячего чая. Несмотря на то, что я успел проголодаться и изрядно таки продрог, будучи одет легко и в тонких чулках и сапогах, к еде я не притронулся. В голове моей гвоздем засела мысль – как бы отсюда выбраться. Украинцем я себя не чувствовал, и мне казалось противным быть персонажем какой то опереточной комедии, и оставаться здесь полагал изменой принципам и понятиям русского офицера.

Тщетно я искал глазами кого-нибудь внушающего доверие, с кем бы мог поговорить и посоветоваться о дальнейшем. Увы, меня окружала толпа незнающих людей, довольно распущенных и неинтеллигентных. Наконец, не найдя другого выхода, я решил обратиться непосредственно к командиру батареи, тому офицеру, который так неожиданно меня «мобилизовал».

Узнав от солдат, что он капитан, по-украински «пан-осаул», а по фамилии Алмазов, и что находится с «панами старшинами», т. е. офицерами, я направился в указанную мне комнату.

Алмазов, – думал я, – фамилия чисто русская, и если он таковой и в душе, то меня поймет. Предчувствия меня не обманули. Алмазов оказался действительно русским офицером, бегло говорящим по-украински. Он вежливо и, как мне казалось, участливо отнесся к моей просьбе, но сказал, что отпустить меня ему невозможно за неимением достаточного числа офицеров-артиллеристов в его батареи, что я предназначен им на командование взводом, и что об этом уже издан им письменный приказ, копия которого переслана в штаб самого Петлюры. «Он наш главнокомандующий», – сказал Алмазов, – и только он один может меня отпустить. Однако я продолжал настаивать и как веский довод этому привел факт абсолютного незнания мною украинского языка. Не видя в этом большой причины, Алмазов все же, в конце концов, обещал мне поговорить с Петлюрой, тем более, что через час, наряду с другими командирами отдельных частей, будет у него на совещании.

Обещание свое он сдержал. Не было еще и 9-ти часов, когда один из «значковых» (адъютантов) войдя в нашу комнату провозгласил: «Егорив – у штаб».

Совещание уже кончилось, объяснил мне «значковый», и «батько» собирается пить чай. Этот «значковый» оказался общительным человеком и по дороге успел рассказать, что мой командир тоже еще в штабе и, что если у меня будет разговор с «батькой», то чтобы я его не задерживал долго, ибо он вот уже второй день не ложился отдохнуть, а отдохнуть нужно, потому что в эту же ночь мы выступаем по житомирскому шоссе на Бердичев и далее на запад.

Наконец, мы подошли к казарме, где расположен штаб. Я открыл дверь. Моим глазам представилась большая, почти пустая комната, в одном углу которой, за столом, сидели несколько человек и пили чай. Никто не обратил на нас никакого внимания и т.к. обстановка и занятие этих людей совсем не соответствовали ожидаемому мною впечатлению, – я растерянно остановился. Тут мой спутник дернул меня за рукав и безмолвно, одними глазами, указал мне направление.  Обернувшись в ту сторону, я увидел моего командира и невысокого, плотного человека, не молодого, одетого в простую и широкую солдатскую шинель, без каких-либо отличий и в смазных сапогах. И хотя я не был вполне уверен, что это и есть Петлюра, но сам облик этого человека со спокойным и твердым лицом, тяжелым и сосредоточенным взглядом, подсказывал мне, что это именно он и есть. Я подошел к нему, и Алмазов меня отрекомендовал.

«Здравствуйте, – на чистом русском языке сказал Петлюра. – «Я знаю о вашей просьбе от пана осаула», – покосился он на Алмазова, – «но прежде чем ответить, скажите, – сколько вам лет, как вы относитесь к большевикам и почему вы в Киеве».

Пока я отвечал, невольно волнуясь, что в феврале мне будет 18, что большевики неприемлемы для меня как русского и патриота, и что в Киеве я живу в усадьбе моего покойного отца, он не спускал с меня упорного неподвижного взгляда из под густых широких бровей.

«Так вот, что, юноша, говорю вам, как бы и покойный ваш отец сказал: большевики несут разорение и несчастье нашей стране. Не стало хозяина земли нашей, и пошла великая смута, ибо никому не по силам собрать в общем единении все славянские и инородные племена и восстановить порядок и нормальную жизнь. Это сделает только Он, подлинный Хозяин всероссийский, когда время и условия создадут для сего надлежащую обстановку. А сейчас надо думать о спасении от большевицкой неволи того, что еще можно спасти. Мы хотим спасти нашу землю, где мы родились, жили и живем – нашу Украину. И если вы честный человек, вы поможете нам и пойдете с нами. Ведь поблизости нет никаких других организаций, борющихся против большевиков. Но я вам обещаю, что как только таковые будут в нашей орбите и будут более соответствовать стремлению вашего сердца и убеждения – беспрепятственно вас отпустить. Верите ли вы мне?...»

Я взглянул на него пристальнее. Его глаза смотрели также прямо, но взор их смягчился налетом как бы прозрачной тончайшей кисеи. Неужели это слезы, подумал я. Однако лицо его оставалось как и прежде бесстрастным, только усталость, будто синевой, оттенила щеки.

«Да, я верю вам», – со вздохом вырвалось у меня.

«Ну, и хорошо. Ступайте теперь на свое место».

 

* * *

 

Много лет прошло с тех пор, и много было пережито. Давность пережитого обыкновенно затушевывает мелкие детали фактов и образов не столь существенного значения, но важные события прошлого неизгладимо запечетлеваются навсегда. Так и рассказанная мною встреча с Петлюрой не исчезнет из моей памяти. А когда мне представилась реальная возможность, и я перешел в Добровольческую Армию, более созвучную моему национальному чувству, то, под влиянием новой обстановки и впечатлений, я похоронил в своем сознании многие подробности моей шестимесячной службы в Украинской Армии. Но слова Петлюры, обращенные ко мне, до сих пор помню почти дословно.

Я не сомневался и теперь не сомневаюсь в искренности мне сказанного. Мне думается, что в порыве участья к сироте, каковым я тогда был, в желании показать, что его устремления не идут в разрез с моим внутренним самосознанием – он приоткрыл свою душу, невольно поведав мне свое «святая святых».

И смешными и жалкими, поэтому, кажутся потуги наших «сепаратистов», трактующих об отдельных Украинах, Белоруссиях и Казакиях. Нет у них и не было человека более известного в своей земле, более знавшего свой народ и более славившегося как апологет независимости, чем Петлюра. Но и этот человек тогда действовал так лишь временно, в силу сложившейся обстановки, в душе оставаясь преданным сыном нашей общей Великой Родины.

А потуги сепаратистов не только смешны, но и бесполезны: им не остановить время и не изменить грядущего. Ибо, верю я, что «придут сроки, и подлинный Хозяин Земли Всероссийской соберет в общее единение все наши славянские и инородные племена, – и кончится великая смута на земле нашей».

 

Владимир Егоров

 («Имперский Стяг», №1, 1952 год)

 



* Орудийная упряжка состоит из корня и двух уносов; в каждой по две лошади. Средний унос – пара лошадей между первым уносом и корнем. Сидят на левой, поседланной лошади, а правую держат за повод.

 

От редакции:


Редакция полностью придерживается данной позиции автора, который справедливо полагает, что только восстановление Русского Православного Царства сможет пресечь ту затянувшуюся смуту, в которой ныне пребывает наше Отечество. Каким будет возрожденное Русское Государство – сейчас сложно предсказать наверняка. Вероятнее всего речь будет идти о федеративном устройстве, как полагал видный журналист и общественный деятель Русского Зарубежья С.Л. Войцеховский.

Но говорить о собирании Русских земель под единым Русским государственным началом можно лишь тогда, когда русофобский режим будет низложен, и национальная Русская власть придет ему на смену. Только тогда можно будет всерьез вести речь о возрождении Российской Державы, во главе которой должен стоять законный Престолонаследник из Дома Романовых!

Но в любом случае это собирание Русских земель должно вестись не насильственным способом – путем военной агрессии, а, в первую очередь, широкими возможностями пропаганды Русского единения и мерами экономического характера. Иначе снова – война, кровь и экономическая разруха!

Глава Династии высказываясь на этот счет отмечала, что можно взять на вооружение модель Британского содружества наций – того общего купола, который будет экономически и культурно объединять государственные образования, бывшие прежде составной частью РОССИИ. Некоторые из них – при благоприятных обстоятельствах и мудрой политике смогут вновь присоединиться к Государству Российскому.

 

 

  • Использование материалов допускается при обязательном указании источника.
  • © «Имперское Слово», 2015.